The Good Life. Глава 8. Подводим итоги

Хелен Ниринг, Скотт Ниринг

Социальное служение, а не эскапизм. – Единство теории и практики. – Возможности для объединения. – Экономический успех. – К нам приезжают гости. – Социальная неполноценность долины. – Жизнь без заданной модели. – Каждый сам за себя. – Наша позиция.

Снова и снова нам задавали вопрос: «Почему вы уехали в это идиллическое место? Почему не остались в шуме, грязи и суете одного из крупнейших городских центров, разделяя несчастливую, полную страданий жизнь горожан?». Мы признаём важность этого вопроса. Он касается тех социальных оснований, на которые должны опереться люди, не удовлетворённые западной цивилизацией, чтобы создать альтернативную культурную модель. Более того, мы согласимся, что этот вопрос выходит за пределы социологии и затрагивает область этики. Во многих отношениях это вопрос вопросов. На него нелегко ответить, как на любой основополагающий социальный или этический вопрос, и ответ не может быть категоричным. Любая попытка дать исчерпывающий ответ должна оставить место для исключений и оговорок.

Давайте попробуем ответить на этот вечный вопрос и для начала признаем, что в долине Зелёных гор человек не сталкивается ежедневно с борьбой за работу [авторы книги уехали из города в разгар Великой депрессии, когда безработица была массовой — прим. ред.] и не испытывает давление, как те, кто живёт, работает, путешествует и отдыхает в Нью-Йорке, Чикаго или Сан-Франциско. Жизнь в Вермонте устроена иначе, чем жизнь в мегаполисе. «Лучше» она или «хуже»? Ответ зависит от того, какой смысл вкладывать в эти слова. Для нас жизнь в Вермонте была определённо лучше, поскольку она давала нам возможность общаться с природой, изучать и направлять её силы, а также совершенствовать навыки ручного труда. При этом повседневная рутина была не столь изнуряющей. Вместо того, чтобы проводить утренние и вечерние часы в грязном и шумном транспорте, мы оставались на своей земле в будни и выходные. Путь на работу и домой для нас равнялся двумстам метрам от кухни до плантации сахарного клёна. Когда выпадало много снега, нам могли понадобиться снегоступы или лыжи, но это было плюсом, поскольку развивало ещё один полезный навык.

Но это не является исчерпывающим ответом на основополагающий вопрос: «Почему вы решили воспользоваться этими преимуществами, в то время как ваши ближние лишены их в городских трущобах?». Если бы мы отвечали на этот вопрос категорично, мы бы сказали, что в любых условиях каждый ответственен за свою жизнь. И если есть выбор, то, взвесив все обстоятельства, человек должен выбрать лучшее, а не худшее.

Жизнь – это такое дело, которым заняты мы все. Есть определённые вещи, которые мы должны делать каждый день, – например, дышать. И есть то, что мы можем делать, а можем и не делать, – например, остаться дома и испечь пирог или пойти в гости к другу. В центре находится повседневная рутина, а вокруг лежит область выбора. Есть дело, которым вы зарабатываете на жизнь, а есть занятия для досуга, которые дают вам отдых и прилив энергии. Профессиональный актёр или музыкант должен жить достаточно близко от места работы, чтобы попадать туда каждый день. У поэта и художника больше свободы в выборе места жительства. Какие же обязательства заставляют их жить в перенаселённых городах?

Давайте скажем олпределенно. Перенаселение – это плохо, поэтому люди должны избегать перенаселённых мест, если они не связаны работой или другими обязанностями. Если они живут в мегаполисах, то вместо улучшения ситуации они её ухудшают, увеличивая перенаселённость.

Мы можем выразить эту мысль иначе. В чём бы ни состояла вера человека, его поступки могут либо следовать этой вере, либо расходиться с ней. Последнее приводит к нежелательным результатам, отделяет практику от теории и приводит личность к внутреннему разладу. Самая гармоничная жизнь – та, в которой теория и практика едины.

Из этого следует, что каждое мгновение, час, день, неделю и год нужно рассматривать как ещё одну возможность жить как можно лучше, в соответствии со старой пословицей «Завтра будет новый день» или новым мексиканским приветствием Siempre mejor («Всегда лучше» или, точнее, «Все лучше и лучше») вместо обычного Buenos dias («Добрый день»). Когда тело здорово, эмоции уравновешены, ум настроен на работу, и человек ставит своей целью лучший мир и лучшую жизнь, частную и общественную, – это уже «лучше».

Здесь мы существенно расходимся со многими нашими друзьями и знакомыми, которые говорят примерно следующее: «Неважно, как мы живём сегодня. Мы часть социальной системы, в которой человек человеку волк, и мы, как и все, хотим получить от неё как можно больше. Но завтра, в более мудром и гуманном мире, мы будем жить более разумно, экономно, эффективно и социально». Такие разговоры – полная ерунда. Своим сегодняшним образом жизни мы формируем и определяем наше будущее.

Примените эти соображения к нашей жизни в Зелёных горах, к нашей вере в мирное общественное устройство, основанное на сотрудничестве, и к нашей работе в этом направлении. Наша жизнь в Вермонте оправдана: 1. как пример разумной жизни в безумном мире; 2. как способ общения с природой, которое во многих отношениях важнее общения с человеческим сообществом; 3. как желательная частная альтернатива существующему общественному порядку; 4. как убежище для политических диссидентов; 5. как среда, в которой активные люди могут провести свои зрелые годы (в соответствии с восточной концепцией жизненных этапов: мудрец и отшельник после хозяина); 6. как возможность для мудрой и зрелой личности посвятить себя своей профессии и любимым занятиям.

У действия есть свои защитники. И у размышления – свои приверженцы. Первые стремятся к внешнему, частному и центробежному, а вторые, по сравнению с ними, – к более внутреннему, центральному и жизненно важному.

Пожалуй, можно обобщить нашу точку зрения следующим образом. Мы против теорий конкурентного, стяжательского, агрессивного, порождающего войны общественного порядка, который убивает ради пищи, развлечения и власти. Чем ближе нам приходится подойти к нему, тем в большей степени мы становимся его частью. Поскольку мы отвергаем такое общественное устройство в теории, мы должны, насколько это возможно, отвергнуть его и на практике. Нет другого способа объединить теорию и практику. В то же время мы должны вести настолько достойную, добрую, справедливую, упорядоченную и эффективную жизнь, насколько это возможно. Люди в любых обстоятельствах могут поступать и хорошо, и плохо. Какими бы ни были обстоятельства, лучше любить, творить и созидать, чем ненавидеть, подрывать и разрушать, или, что иногда даже хуже, игнорировать и уклоняться.

Мы считали, что сможем сделать больший вклад в создание новой жизни в условиях доиндустриального сельского сообщества, чем в одном из крупнейших городских центров.

В течение нескольких десятилетий мы общались с единомышленниками, которые пробовали создать и сельские, и городские альтернативы в разных частях страны. Нам кажется, что обе эти группы вносят свой вклад. Но в то же время мы по-прежнему считаем, как и в 1932 году, что сельская альтернатива («малое сообщество» по определению Артура Моргана, Бейкера Браунелла и Ральфа Борсоди // Arthur E. Morgan, Baker Brownell, Ralph Borsodi) даёт больше индивидуальных и коллективных возможностей для конструктивных действий, чем городская.

Мы далеки от мысли, что те, кто выбрал сельскую жизнь, смогут создать общественную коммунальную альтернативу капиталистическому урбанизму. И глядя на многовековой исторический опыт, мы не рассчитывали на это и в 1932 году. С тех пор мы утвердились в мысли, что такие коммуны возможны в крайне редких случаях, когда вместе собираются исключительно одарённые мужчины и женщины, которые хотят и могут жить альтруистически несмотря на то, что они были воспитаны в стяжательской, конкурентной и эгоцентричной социальной системе.*

* О попытках организовать коммунальные центры в США можно прочитать в книге: V.F. Chalverton, “Where Angels Dared to Tread”.

Но мы по-прежнему верим, что человек, который не вписывается в дезинтегрированное городское сообщество, может сформулировать теоретические принципы иной жизни и воплотить на практике программу действий, которая позволит ему или ей достойной жить, насколько это возможно в существующих обстоятельствах.

С точки зрения долгосрочной перспективы наш вермонтский проект был личным экстренным выходом. Но в краткосрочной перспективе это был способ сохранить самоуважение и показать тем немногим, кто хочет видеть, слушать и участвовать, что жизнь в умирающей стяжательской культуре может быть в личном и общественном отношении осмысленной, творческой, созидательной и очень счастливой, если будет достигнута экономическая устойчивость и психологическое равновесие.

Экономические успехи нашего вермонтского проекта перевесили неудачи. Во-первых, и это главное, наша идея самообеспечения за счёт собственного хозяйства оказалась легко осуществимой на практике. За несколько месяцев тщательно спланированного труда мы смогли обеспечить себя большей частью годового запаса пищи. Несколько недель работы давали необходимое топливо. Ещё несколько недель в год мы тратили на ремонт построек, инструментов и оборудования. Капитальная замена жилья (строительство новых каменных зданий вместо старых деревянных) была более масштабной задачей, она потребовала более тщательного планирования, больше рабочего времени, энергии, настойчивости, материалов и денег. Однако после того, как строительство было завершено, годовая стоимость ремонта стала практически нулевой.

Вместе с самообеспечением мы получили невероятно хорошее здоровье, а это вопрос первостепенной важности для людей, которые стремятся к экономической самостоятельности, с одной стороны, и к социальным преобразованиям, с другой. Мы практически всё время чувствовали себя хорошо. В тех редких случаях, когда начинавшаяся простуда временно снижала наш жизненный тонус, мы следовали примеру соседских кошек и собак и переставали есть до тех пор, пока не поправлялись. Нам не нужно лишний раз повторять, что разница между хорошим и плохим здоровьем составляет разницу между успехом и провалом практически любого долгосрочного человеческого проекта.

Предметы первой необходимости легко получить, если люди стараются ограничить потребление тем, что производят сами. Трудности начинаются, когда человек оказывается в условиях рыночной экономики с её приманками и уловками. Не забывайте, что частная собственность на средства производства; монополия на использование природных ресурсов и патенты; контроль над денежными средствами; система сбора дани под названием «акции»; биржи, похожие на игорные дома, где продают товары и «ценные бумаги»; контроль над ценами; принадлежащие богатым средства массовой информации, которые влияют на сознание людей; механизм государственной власти; весь аппарат конкурентного, алчного, эксплуатирующего и принуждающего общественного порядка – всё это укрепляется и управляется в интересах богатых и власть имущих и работает против бедных и слабых. Держитесь подальше от тисков этой системы, и у вас будет шанс обеспечивать себя необходимым, даже если олигархическая верхушка не одобрит ваши мысли, слова и поступки. Если вы примите эту систему, вы станете беспомощной шестерёнкой в обезличенном и безжалостном механизме, который работает, чтобы богатые стали ещё богаче, а стоящие у власти удержали её и преумножили.

Наш проект не мог обеспечить приток денежных средств для того, чтобы покупать всё необходимое на рынке, чтобы обеспечить семью бесконечным множеством удобств, устройствами для облегчения труда и безделушками. В этом смысле наш проект был провалом. Он не мог соревноваться с большим шоу в большом цирковом шатре западной цивилизации. Но если рассматривать его как опыт экономического самоограничения, бережливости и самодисциплины, как ежедневное обучение новому образу жизни, тогда наш проект был по-настоящему успешным. Осмелимся сказать, что в этом смысле за 20 лет, проведённых в Вермонте, мы узнали больше, чем можно изучить за тот же срок в Гарварде, Колумбийском и Калифорнийском университетах вместе взятых.

Среди многих вопросов, которые нам задавали в Вермонте, наиболее важным был, пожалуй, следующий: «Если бы в 1932 году вы знали всё, что знаете сейчас, повторили бы вы всё с начала?». Наш ответ на этот вопрос однозначно положительный: «Определенно да». Мы считаем, что правильно поступили, потратив время и энергию на это приключение. Мы не знаем, как можно было распорядиться ими с большей пользой в тех условиях, которые господствовали в США в период с 1932 по 1952 год. Для нас эти два десятилетия в Вермонте были восхитительным, увлекательным, поучительным и счастливым периодом, который мы были рады разделить с нашими соседями, а также с непрерывным потоком родственников, друзей, знакомых и незнакомцев, которые стучались в нашу дверь.

В начале нашего пребывания в долине у нас было мало гостей. Мы только переехали, и наш адрес не был широко известен. Постепенно о нас начали узнавать. Мы были рады всем, кто доехал по просёлочной дороге до дверей нашего дома, но возможности для размещения гостей были ограничены. Наш старый дом не был предназначен для компаний. Мы размещали наших гостей в здании школы, где из мебели были только самые необходимые предметы.

Когда мы строили новый дом, мы запланировали и гостевой домик. В нём и в арендованном школьном здании мы всё лето принимали множество гостей. Эти дополнительные помещения были наделены волшебной притягательной силой. Одинокие странники и семьи с собаками, кошками и багажом появлялись ниоткуда и занимали гостевые комнаты. Двери никогда не закрывались. Любой человек мог поселиться в гостевом доме, и никто никогда не оплачивал своё пребывание. Это была, по словам наших друзей, «бесплатная гостиница». Нередко утром, перед завтраком, в нашу кухню приходила целая семья: «Доброе утро, мы спали в вашем гостевом домике». И они усаживались за стол.

И тут возникало затруднение. Большинство наших гостей были шокированы. Никакого кофе, хлопьев, бекона, яиц, тостов, оладьев и кленового сиропа. Только яблоки, семечки и напиток из чёрной патоки. Такая диета заставляла многих путешественников довольно скоро отправиться восвояси.

М.Г. Кейнс в своём бестселлере «Пять акров и независимость» (M.G. Kains, “Five Acres and Independence”) описывает опыт общения с гостями. «Занявшись фермерством, многие горожане и их жёны – особенно жёны! – переживали всю гамму эмоций по убывающей шкале от восторга, благодарности, удовольствия, удивления, недоумения, беспокойства, отвращения и раздражения (целая октава!), обнаружив, насколько они стали популярными после переезда в деревню. Не только их близкие друзья приезжали в гости без предупреждения в погожие воскресные дни, но появлялись всё менее знакомые люди, включая тех, кто просто жил неподалёку, и все хотели остаться на обед, а может быть, и на ужин… Поскольку вам, вероятно, придётся решать ту же проблему, позвольте дать совет: к воскресному обеду готовьте в большом котле солянку или мясную похлёбку! Удачи!». К нам гости приезжали в любой день недели, а мы кормили их сырыми семечками и варёным пшеном! Правда, среди гостей были люди, которые придерживались того же образа жизни и питания, что и мы, и они говорили, что обед с нами был одним из самых приятных впечатлений в их жизни.

Был ещё один момент, который умерял блаженство нашего лёгкого гостеприимства. «У занятого человека немного праздных посетителей, к кипящему горшку мухи не летят». У нас на каждый день была запланирована определённая работа, и мы выполняли её, кто бы ни приехал. Мы шли на работу, как обычно, и предоставляли гостей самим себе, при желании они могли помочь нам. Мы не вели длинные разговоры на террасе о своей жизни и жизни гостей и не подавали при этом чай со льдом. Некоторые считали нас не гостеприимными, но у нас не было задачи развлекать посетителей.

Мы научились отличать бездельников от тружеников. Случалось, приезжали любители полежать в гамаке (хотя гамаков у нас не было), которые хотели отдохнуть и развлечься. Они никогда не оставались надолго. Наши матрасы были жестковаты для этого, и кофе по утрам мы не подавали. Приезжали и добрые души, которые хотели помочь, но ничего не умели или были совсем слабыми. Они нам нравились, но нам приходилось оставлять их в одиночестве, и если они не могли занять себя сами, то вскоре уезжали тоже. Немногие, очень немногие задерживались у нас и вписывались в наш образ жизни. Часто этих людей ждали ещё где-нибудь, и они не могли остаться надолго. Мы приглашали их снова и снова.

От всех гостей мы ожидали минимального уважения к нам и друг другу, которое предполагало участие в домашних делах. Мы практически не надеялись на помощь в нашей обязательной работе, и, наверное, это было бы чрезмерным требованием к измотанным, усталым горожанам, приехавшим отдохнуть. Мы также поняли, что следует предупредить людей заранее и развеять ложные представления о нашем лесном доме. Мы подготовили письмо и отправляли его тем, кто писал нам, спрашивая разрешения приехать и провести у нас несколько дней, неделю или месяц и долее. Письмо было следующим.

«Мы маленькая семья, которая пытается выработать новый образ жизни и в то же время зарабатывает себе на жизнь. Наши постройки предназначены только для этой цели, у нас нет ни гостиницы, ни санатория, ни базы отдыха. Мы работаем ради хлеба насущного по крайней мере четыре часа в день и тратим некоторое время на приготовление простой вегетарианской пищи. Мы все следуем этому распорядку дня и ожидаем, что наши гости тоже впишутся в него. Мясо, табак и алкоголь у нас запрещены. Наша жизнь проста и аскетична, некоторые скажут: тяжела и некомфортна. Если вы двигаетесь в том же направлении, приезжайте. Мы всегда рады видеть людей, разделяющих наш образ мыслей и жизни, и готовы поделиться с ними всем, что у нас есть, своими делами, чувствами и мыслями».

Более чем девять десятых из сотен посетителей, которые останавливались в лесном доме, уезжали, сказав или подумав примерно следующее: «Это хороший образ жизни, если человек в силах его вынести. Может быть, такая жизнь подходит им, но избавьте меня от необходимости жить ею продолжительное время». Гости признавали, что мы едим более здоровую и дешёвую пищу, чем они; наше здоровье гораздо лучше, чем у большинства; у нас подходящая одежда и удобный дом; у нас есть время для досуга в прекрасном месте; но сами они не могут и не будут дисциплинировать себя и отказываться от волнений, суеты, роскоши, различных устройств и наркотиков цивилизации. Если бы они задержались у нас на какое-то время, они бы вдобавок узнали, что работа для удовлетворения насущных потребностей не позволяет делать значительные накоплений. А это одно из самых жёстких ограничений в обществе, которое настаивает на постоянном обновлении и замене средств производства с каждым новым изобретением или новой рекламной кампанией.

Был ещё один очень важный вопрос, особенно для молодых пар. На нашей ферме не было маленьких детей, и мы не учитывали возможности для их воспитания и получения высшего образования. Мы думаем, что маленькие дети вполне могли вписаться в экономический и социальный механизм нашего проекта, для этого не потребовалось бы значительное переустройство. Но такое хозяйство не позволило бы родителям отправить ребёнка в дорогую частную школу или оплачивать, например, медицинское образование. Это доступно состоятельным семьям в крупных городах. Но семья, ведущая собственное самостоятельное хозяйство, этого сделать не сможет, если только студент не получит стипендию или не найдёт работу в городе.

Если бы это было уместно в нашей книге, мы бы с удовольствием поспорили о системе образования в целом, особенно технического и профессионального. Но достаточно сказать, что это один из приоритетов для тех, кто хочет подготовить своего ребёнка к успеху в конкурентном обществе современной Северной Америки, которое живёт по принципу «хватай и держи».

С точки зрения личного здоровья и счастья, наш проект увенчался полным успехом. Но с общественной точки зрения, даже если рассматривать только экономическую составляющую, он оставлял желать лучшего. Наш коллектив был относительно мал, не больше 4-5 взрослых плюс поток посетителей, которые не оставались надолго. Поэтому при планировании нам не хватало разных точек зрения, разного жизненного опыта. А при выполнении планов не хватало соревнования и стимула, которые сопутствуют дружескому соперничеству, а также разнообразия навыков. И нас было слишком мало для больших дел по строительству, заготовке леса и т.д. В таких случаях команда опытных людей, привыкших работать вместе, многократно превосходит маленькую группу дилетантов.

При отсутствии эффективного сотрудничества с соседями небольшой размер нашей группы закрыл для нас возможность специализации и разделения труда и возложил слишком тяжёлое бремя разнообразной рутинной работы на каждого участника эксперимента. Когда несколько задач требовали внимания одновременно, это вполне могло привести к напряжению и распылению энергии без конструктивного результата. Если бы наша группа состояла из большего числа трудоспособных взрослых, вдохновлённых общими целями и стремящихся выполнять согласованные планы отработанными на практике способами, мы смогли бы достичь и поддерживать тот же уровень жизни с гораздо меньшими затратами сил и рабочего времени, оставив больше возможностей для досуга и любимых занятий.

Социальные недостатки нашего вермонтского проекта характерны для всей сельской Америки, где сепаратизм и индивидуализм разделили местное сообщество, сделав его практически бесплодным. Мы уже сказали, что нас было слишком мало для достижения экономической эффективности даже простого хозяйства, основанного на ручном труде [под экономической эффективностью имеется в виду производство прибыли, а не обеспечение основных потребностей участников этого проекта — прим. ред.]. Социальная и социологическая неполноценность нашей группы была ещё более отчётливой.

Допустим, нам бы удалось объединить 15-20 семей, живущих рядом, в сплочённый коллектив, с экономической точки зрения, основанный на кооперации и взаимопомощи, а с социальной – на принципах «живи и помогай жить другим» и «наше для нас», а не «моё для меня». Всё равно в результате получилось бы сообщество, в котором было бы удручающе мало разнообразных навыков, талантов и социальных взаимоотношений. Например, в нём не было бы достаточно хороших голосов, чтобы создать хор, или музыкантов, чтобы организовать местный оркестр, или актёров для театра или танцевального коллектива. А если посмотреть с другой точки зрения, в таком коллективе не было бы достаточно маленьких детей для организации яслей или детского сада, семилеток – для первого класса, подростков – для уравновешенной социальной группы в этом сложном, неуравновешенном возрасте.

Если бы такое сообщество решило организовать театр, детский сад или подростковый клуб, то пришлось бы пригласить сторонних участников, которые были бы равнодушны или враждебны к идеологическим стандартам и социальным целям этого сообщества. А если начался приток сторонних участников, то рано или поздно жизнь сообщества будет размыта и разрушена недружественным внешним влиянием. Именно это и произошло с нашим общественным центром.

Скиннер в своей книге «Второй Уолден» (B.F. Skinner, “Walden Two”) верно сформулировал минимальные социальные требования для создания коммуны: 1. достаточно людей для обеспечения многообразия, разнородности и специализации; 2. контроль над притоком и оттоком участников, достаточный для сохранения идеологической чистоты, идентичности группы и её целей. Наша долина на юге Вермонта, как практически вся сельская Америка, не соответствовала этим минимальным требованиям для сбалансированной автономной жизни местного сообщества.

В каком-то смысле в Вермонте было меньше возможностей для коллективных экспериментов, чем в большинстве других районов сельской Америки. Вермонтцы были индивидуалистами; процент находящихся в частной собственности домов и ферм был необычайно высок; население было малочисленным и рассредоточенным; и все основные вермонтские традиции поддерживали дух индивидуализма жителей Зелёных гор. Обитатели нашей долины, как и других частей сельской Америки, жили в автономных хозяйствах. Хотя слово «автономный» едва ли подходит. Слово «суверенный» описывает эту ситуацию более точно.

Жизнь в Вермонте была «свободной» в том смысле, что у каждого человека и у каждого хозяйства всегда был выбор с множеством альтернатив. Здесь не было общепринятой модели. Штат Вермонт редко попадал в поле зрения властей. За все 20 лет нашего пребывания мы ни разу не увидели полицейского при исполнении на грунтовой дороге перед нашим домом. Раз в год городские специалисты осматривали имущество для определения суммы налога, но их визиты были краткими и поверхностными. День за днём и год за годом мы жили как нам нравилось. Мы могли следовать только собственным планам и моделям, других ограничений не было.

Было некоторое давление со стороны соседей, которые ожидали согласия с общественным мнением. В остальном мы были полными хозяевами самим себе, только платили налоги и не нарушали правила дорожного движения. Мы подчинялись только тому управлению и той дисциплине, которые установили сами. Правда, у слова «дисциплина» была настолько плохая репутация среди местных семей, что одно его упоминание вызывало активный протест.

С небольшими исключениями у каждой семьи в полной собственности находилась земля, постройки и инструменты. В этом смысле каждое хозяйство было экономически независимым. А в социальном отношении самоуправляемым. Одним словом, каждое хозяйство жило по собственным законам и стояло на прочном экономическом фундаменте – куске земли, на котором, в случае острой необходимости, можно было накопать всё необходимое для жизни. Только сборщики налогов и офицеры, проводящие призывную кампанию, могли вторгаться на территорию этих личных крепостей. В крайних случаях доступ открывался для полицейского или егеря, но только если поступала жалоба или возникало подозрение в совершении преступления. Тогда представители власти приходили группами и вооружёнными, поскольку в Вермонте практически у каждого сельского жителя есть огнестрельное оружие.

В сельском Вермонте, как и во всей сельской Америке, не существует положительной силы, которая объединяла бы местное сообщество для достижения чётко определённых социальных целей. Церкви, школьные родительские комитеты, союзы фермеров, кооперативы и советы по благоустройству действуют в отдельных сферах жизни и выполняют ограниченные функции. Ни одно из этих объединений не занимается проблемой общего благополучия сельского сообщества.

Кто-то может сказать, что общее благополучие – это дело правительства, согласно конституции Вермонта и Соединённых Штатов. До некоторой степени это верно, и в Новой Англии городское собрание выполняет эту роль. Однако за пределами Новой Англии и нескольких соседних штатов городское собрание никогда не существовало. А в Новой Англии его функции были жёстко ограничены нечастыми формальными встречами и самим устройством сельской жизни, системой суверенных хозяйств с собственной экономической базой, частной собственностью на землю и готовностью жителей с оружием в руках отстаивать свой индивидуализм до самой смерти.

Раздробленность, сепаратизм и продолжительная изоляция всё больше разрушали сельскую жизнь в США по мере того, как семьи становились меньше, а хозяйство теряло некоторые из своих основных функций. Тем временем сельские почтовые маршруты, доставка товаров почтой, передвижные торговые точки вместе с сельской телефонной связью, электрификацией, укрупнением школ, радио и телевидением, массовым производством автомобилей и хорошими дорогами связывали сельское сообщество с городским рынком, центрами торговли и отдыха. Результатом стало отсутствие коллективного духа и дисциплины, хаос и неразбериха постоянного перемещения на работу, в школу, на представления, танцы и обратно. И всё это разрушило остатки сельской солидарности и сделало местное сообщество бесцельным, бездействующим, неэффективным, неработоспособным.

Приехав в долину Пайкс Фоллз, штат Вермонт, мы пытались противостоять этому повсеместному упадку и разрушению тонкой и хрупкой структуры американского сельского сообщества. Наши шансы на успех были примерно такими же, как у альпиниста, который решил противостоять лавине.

Мы пишем это не для того, чтобы защитить или оправдать себя. Мы скорее пытаемся объяснить и понять решительное, упрямое сопротивление жителей Зелёных гор в нашей долине и окрестностях любой попытке объединить местное сообщество и осуществить коллективное действие.

Было ли нам всё это известно, когда мы переезжали в Вермонт в 1932 году? Конечно, да. Мы знали социальную историю Соединённых Штатов, мы сотни раз слышали обсуждение этих вопросов. Мы не знали всех подробностей, когда боролись за создание местного сообщества в дезинтегрированном обществе. Но даже если бы нам было известно абсолютно всё, мы бы не оставили попыток. Ведь ценность поступка не в лёгком или сложном, вероятном или невероятном достижении результата, а в видении, плане, решимости и настойчивости, в попытке и борьбе. Стремление и попытка обогащают жизнь больше, чем приобретение и накопление. Зная всё это и несмотря на препятствия к успеху, мы бы вновь попытались осуществить социальную часть нашего вермонтского проекта, так же как экономическую.

Перевод Анастасии Лаврентьевой

Реклама

комментария 3

  1. Огромное вам спасибо за перевод этой книги.

  2. Прочла с большим интересом. Очень волнующая и актуальная книга.
    Продолжение не планируете ?

  3. Большая просьба добавить 3-ю главу.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

%d такие блоггеры, как: