Цена слова

Сергей Корнилов

 Том Стоппард. Берег Утопии. Драматическая трилогия. М., «Иностранка», 2006.
Берег Утопии. Спектакль Российского молодежного академического театра (РАМТ)

Мнение тех, кто в восторге от пьесы Тома Стоппарда «Берег Утопии», если кратко, состоит в том, что ее герои — Станкевич, Бакунин, Герцен, Огарев, Тургенев, Маркс, Гервег и великое множество других лиц — отнюдь не окарикатурены, они, напротив, совершенно убедительны и живы – это, во-первых, и, во-вторых, нечего «дуться» на автора за то, что он не возвысил их, как бывало в нашей истории, до небес, а опустил, наконец, на землю. Эти любители Стоппарда считают, что в своем «Береге Утопии» он вообще писал не о революционерах и революционном движении, а писал о смысле жизни человека, об ответственности человека за свое пребывание на земле, а это, разумеется, много важнее.

Я не намерен спорить с этими любителями, хотя считаю, что Стоппард писал о революционерах и революционном движении, причем на довольно длительном отрезке истории XIX века, а через их судьбы – о смысле жизни и далее… 

Мне близки такие авторы, которые во имя любимой идеи не способны приносить в жертву человека с его судьбой и проблемами. Например, Николай Лесков в повести об Артуре Бенни – молодом русском социалисте, рано погибшем при неясных обстоятельствах вдали от родины. Лесков, страстно ненавидя социалистическое нигилистическое движение, вступился за честь Бенни, потому что после его кончины началась в прессе разудалая кампания, порочившая Бенни во всех тяжких, чего не было в действительности.

Но, очевидно, не каждому автору дано быть Лесковым.

Том Стоппард – безусловно, выдающийся драматург, прекрасно владеющий спецификой драматического письма, и при этом превосходный литератор. Уверен, что эти заявления не вызовут возражений ни у кого. Я бы не стал говорить об очевидном, не стал бы развивать эти рассуждения, если бы не был вынужден вскрыть его приемы построения конфликтов между героями в пьесе «Берег Утопии». Для чего, вы спросите? Для того, чтобы не путаться, как милые адепты Стоппарда, в вопросе, о чем или о ком он писал в пьесе.

* * *

Том Стоппард был в Прямухине у меня в гостях в 2003 году в свой первый приезд в Россию в связи с предстоящей постановкой «Берега Утопии». Из предварительных переговоров с «Financial Times», организовавшей его поездку, я немного знал о лондонской постановке «Берега Утопии», успехе ее у публики и весьма восторженных отзывах прессы на нее. C самой пьесой я не был знаком, хотя слышал, что среди ее действующих лиц есть Бакунин, Герцен, Огарев, Белинский, Тургенев и что часть действия происходит в Прямухине.

Том попросил показать ему, что осталось от усадьбы Бакуниных. Когда мы шли от остатков дома по партерной поляне вниз, он стал притормаживать и заметно волноваться. Потом спросил: «Где то место, куда вынесли на руках больную Любу?». Я был в затруднении: не зная пьесы, я не понимал, что он хочет видеть. О том, что больную Любу выносили на руках куда-то в парк и что при этом произошло, я каких-либо сведений нигде не встречал. Он понял, что я не в курсе этого эпизода, а я сожалел, что не мог быть ему полезным в чем-то очень важном для него. Том был чрезвычайно взволнован, и спросить его, о чем собственно идет речь, было неловко.

Потом, прочитав пьесу, я познакомился с этим эпизодом. Но, повторяю, ни у кого из исследователей семьи Бакуниных или исследователей жизни Михаила Бакунина я описания этого эпизода не встречал. Познакомил меня с ним Том Стоппард. Эпизод написан замечательно, и, как говорится, если его и не было в действительности, его стоило придумать.

Я неплохо знаю многое из того, что происходило в семье Бакуниных и в жизни Мишеля. Тот факт, что этот эпизод мне был прежде не известен, меня нисколько не смутил. Еще до этого эпизода меня в гораздо большей степени смутило в пьесе то, как изображены сестры Мишеля – их интересы и стиль их речи. А равно и то, как представлен сам Мишель. Не скрою, для меня это было моментом почти оскорбительным. Я уж не говорю об изображении А.М. Бакунина и В.А. Бакуниной – их отца и матери!

Считаю необходимым подчеркнуть, что речь в пьесе Стоппарда идет не вообще об отцах и детях из российских дворян, не вообще о молодых интеллектуалах 30-40-х годов позапрошлого века, а о вполне достоверных исторических фигурах, неплохо изученных за 150 лет в исторической и литературной среде. Да, увы, мало известных широкому кругу читателей.

Что же произошло в том эпизоде, где Любу вынесли на руках в сад? Люба – старшая дочь в семье, первенец, была неизлечимо больна чахоткой и была обречена. Семья, понимая, что дни ее сочтены, решила устроить для нее праздник. Разожгли в саду огромный костер. Ее, как королеву, вынесли на руках, поили глинтвейном и т.д. Но праздник был испорчен. Испорчен Михаилом Бакуниным, братом, который некстати, не взирая ни на что, решал параллельно свои личные проблемы с отцом, и возник скандал…

Справедливости ради отмечу, что в другой сцене, где этот же эпизод проходит как воспоминание, автор пьесы не делает акцента на тягостном впечатлении от поведения Мишеля в тот день. Как будто оно не оставило в памяти героев следа. Может быть, оно оставило такое ощущение только у меня одного, спорить не стану.

Отчужденность и равнодушие к судьбе обреченной Любы в той или иной мере свойственны многим персонажам пьесы, включая сестер и родителей! Но, как мне видится, в сильнейшей степени этим отличаются Мишель и Николай Станкевич – официальный жених Любы. Станкевич был лидером одного из самых известных кружков молодых московских интеллектуалов 30-х годов, помыслы которых были всецело связаны с Кантом, Шеллингом, Фихте и т.д. Их увлеченность идеями немецких философов показана Стоппардом как ослепленность, которая оборачивается безразличием и жестокостью по отношению к другим – самым близким. Однако, напомню, что Люба не только старшая сестра для одного и невеста для другого, но она смертельно больна.

К истории сватовства Станкевича к Любови Бакуниной я еще вернусь.

Теперь обратимся к другому интересному и важному в драматургическом отношении персонажу – Белинскому. В первой пьесе трилогии, «Путешествии», Белинский в Премухине [так в XIX в. писалось название села] выглядит неким подобием Епиходова [персонажа пьесы Чехова «Вишневый сад»]. Он неловок, бедно одет, не соответствует семье Бакуниных по уровню образования и вследствие этого закомплексован, застенчив, путается и заговаривается. Он постоянно натыкается на людей и предметы. Он прямодушен и не умеет вести себя в аристократической среде. Естественно, что он вызывает у Бакуниных смешки и иронию.

Станкевич в Москве навещает больного, замерзающего и голодного Белинского в его каморке и рассуждает о нежелании Гамлета признать разумность существующего мира, «немножечко» забыв, что принес Белинскому деньги, собранные друзьями на лечение и питание. Он, разумеется, не догадался по пути к Белинскому купить или заказать ему поесть…

Бакунин двумя месяцами позже, перед тем, как ехать в Премухино для объяснения с отцом по поводу необходимости заниматься хозяйством усадьбы, бросает упрек тому же бедному, голодному и больному Белинскому в несоответствии занимаемой им должности редактора журнала. Причина – изъятие Белинским нескольких абзацев из статьи Бакунина. Но Белинский теперь реалист! Он выучился этому у Гегеля. «…Реальность! Я повторяю это слово каждый вечер, ложась спать, и каждое утро, когда просыпаюсь. И наша с тобой реальность, Бакунин, состоит в том, что я являюсь редактором «Московского наблюдателя», а ты – его автором. Разумеется, ты можешь и дальше присылать свои статьи в редакцию. Я внимательно их рассмотрю». Получив столь решительный отпор от друга, с которым они запоем работали над очередным номером, изучали Гегеля, по-братски делились последним, Мишель у Стоппарда, и без того расстроенный, едва ли испытал восторг. Он в ответ нахамил, но как! «Боже, вокруг меня одни эгоисты! Получается, что Гегель существовал ради того, чтобы наш Белинский мог спокойно спать? И чтобы этот писака, считающий каждую копейку, мог пропищать мне в лицо «Реальность!», когда мой дух томится в цепях; когда весь мир будто сговорился против меня с этим сельским хозяйством…»

К концу «Путешествия» Белинский уже не напоминает Епиходова. Он болен, физически немощен, но духом тверд, крепче стоит на ногах и более адаптирован в окружающем его мире.

Во второй пьесе «Кораблекрушение» Белинский совершенно не похож на себя из первой пьесы и даже настолько не похож, что порой кажется, что сам автор позабыл о том, каким был Виссарион в «Путешествии». Преображение Белинского происходит за счет того, что автор восстанавливает привычный и хорошо нам, русским, знакомый по истории облик выдающегося литературного критика. Он по-прежнему беден, болен и малообразован, но, уже не в пример своим соотечественникам революционерам – Бакунину, Герцену, Огареву и другим, не витает в отвлеченных эмпиреях, он старается быть полезным здесь на земле — своему народу и культуре.

Белинский с Тургеневым в Бадене на водах. Он еле передвигается с палкой. Тургенев в «этом болоте, чтобы Белинскому не было скучно». Он тоже пьет Баденскую воду. В споре с Белинским по поводу его письма к Гоголю, оправдывая свою писательскую позицию не отвечать на критику, Тургенев, в изложении Стоппарда, повышает голос: «И с чего ты на меня нападаешь? Ведь ты же знаешь, что я нездоров. То есть я не так нездоров, как ты. (Спешно.) Хотя ты поправишься, не волнуйся. Прости…неужели нельзя избегать разговоров об искусстве и обществе, пока минеральная вода булькает у меня в почках… » После его слов, как пишет Стоппард, Белинский вдруг заходится в приступе кашля. Действительно, Белинскому с Тургеневым скучать не приходится.

Очевидно, что Виссарион смертельно болен, что ему надо лечиться, тем не менее, он стремится в Россию, ибо только там чувствует свою нужность, только в России, по его мнению, есть смысл заниматься литературной деятельностью. Его страстный монолог трогает друзей-революционеров до слез.

Я не намерен переписывать пьесу. Я готов сформулировать тот художественный принцип построения «Берега Утопии», который использует Том Стоппард. Он вводит в среду своих героев ряд лиц, наиболее уязвимых в плане здоровья и благополучия, не забывая придать им обаяние и благородство, на которых точно тестирует остальных, как правило, здоровых и вполне благополучных. Кроме Любови Бакуниной и Белинского, о которых сказано выше, к этой категории героев пьесы принадлежат дети. Их много, они разные. Дети – существа всегда и везде зависимые от взрослых, они не защищены, их подстерегает множество испытаний и опасностей. Стоппард хорошо знает историю российской культуры, знает и ту пронзительную мысль, воплощающую в нашей литературе высшие нравственные ценности: никакие высокие цели не могут оправдать слезы ребенка. В пьесе «Берег Утопии» эта заповедь звучит из уст Белинского – конечно, не случайно. И если приглядеться и вслушаться в текст Стоппарда, то становится ясно: через всю ткань трилогии проходит и постепенно нарастает мотив детского плача.

Но есть среди детей в пьесе Стоппарда и такой персонаж, как Коля – сын Герцена – глухой мальчик. Воспитание, здоровье, наконец, безопасность такого ребенка, как Коля, требуют особенного внимания и заботы. Коля погибает в кораблекрушении. Могло бы показаться, что родители в данном случае не при чем: Коля был на корабле с бабушкой и ее служанкой. Но у Стоппарда по ходу действия пьесы и до трагического кораблекрушения Коля часто попадает в критические ситуации по причине элементарного невнимания родителей.

Необходимо рассмотреть еще один персонаж, имеющий аналогичную функцию в третьей пьесе «Выброшенные на берег», — это Огарев. Его роль, пожалуй, наиболее значительна по замыслу, так как на нем тестируется Герцен – главное действующее лицо пьесы. Огарев – самый близкий и верный друг Герцена, можно сказать, его второе я. Они неразрывны, они – единое целое с отроческих лет. Это полноценно отражено в пьесе Стоппардом.

Как и Герцен, Огарев проходит через всю трилогию до самого конца. И, будучи несколько в тени по отношению к Герцену (да и другим персонажам), Огарев прописан Стоппардом хоть и пунктиром, но очень точно. Он естествен, лишен пафоса и аффектов. При этом как бы невзначай Стоппард вкладывает ему в уста слова поразительно глубокие, почти пророческие. Огарев как будто все видит насквозь! Он способен предчувствовать и предугадывать будущее. Мы знаем, что он поэт. Но он стесняется своих стихов. Герцен подтрунивает над этим свойством друга, оценивая его стихи довольно высоко. Вслух стихи Огарева не звучат в пьесе ни разу. Однако глубину его понимания природы творчества, природы художества тонкий и одаренный Тургенев оценивает вполне, по-видимому, не подозревая ее совершенно в Огареве.

Подчеркиваю: Тургенев не подозревал в Огареве такую глубину понимания образности. Тургенев единственный во всей пьесе это заметил, потому что Огарев этого своего свойства и других достоинств не выставляет наружу.

Как правило, внимание зрителей (и читателей) обращено на Герцена – яркого, сильного и глубокого человека, мыслителя, революционера. Зрителям (читателям) кажется, что ничего невозможно пропустить в облике Герцена – настолько он освещен и рельефно выписан. И догадаться не с руки, что рядом с Герценом находится персонаж, который видит все — и самого Герцена — насквозь! Огарев при этом не выглядит неким таинственным наблюдателем, замкнутым и самоуглубленным. Нет, он порой бывает по-гусарски горяч и вспыльчив!

A propos: эта взаимосвязь Герцена и Огарева придумана Томом Стоппардом, и она свидетельствует, что Стоппард – подлинный Мастер.

Некоторые герои пьесы иногда говорят об Огреве и иногда прямо ему в лицо, что он не таков, как другие революционеры – Герцен, Бакунин, Кетчер, Сазонов – он лучше их.

В большой сцене в начале «Кораблекрушения» в имении Соколово занятые своими делами родители глухого сына Коли Герцен и Натали не замечают, что он один без всякого присмотра ушел куда-то в направлении реки. Родители, не прерывая ученых бесед, типа спора о бессмертии души, изредка кличут Колю, но безрезультатно. И только Огарев, поняв, что так может продолжаться до бесконечности, молча пошел искать Колю и нашел его.

По ходу пьесы постепенно, исподволь возникает ощущение доверия к Огареву, уважения и симпатии. Для меня нет сомнения, что этого эффекта Стоппард добивается целенаправленно, совершенно осознанно.

Уже в первом появлении Огарева с новой женой Натали Тучковой по приезде из России в доме Герцена в Финчли становится ясно, что Огарев нездоров – у него приступ эпилепсии. Наталья, впрочем, быстро, привычно снимает его… К тому же Огарев много пьет. Таким мы его видим в начале третьей пьесы.

Огарев и Натали Тучкова. Она – почти копия Чеховской Наташи в «Трех сестрах», только более откровенная, лихорадочная и взбалмошная. Она за минуту перевернула дом Герцена вверх дном, выжила гувернантку Мальвиду. Похож ли в этой связи Огарев на Андрея в «Трех сестрах»? Скорее, нет, чем да. Андрею не хватило силы сказать Наташе то, что сказал Огарев своей жене на ее бестактности: «Дорогая моя… когда он [Герцен] вернется, не забудь напомнить ему, что его мать и сын утонули».

Однако, Огарев не только может вслух иронизировать по поводу беззастенчивости Натали, но вполне осознано иронизирует и на свой счет: что с новой женой катится вниз — с той лишь разницей, что «без всякой спешки».

Истеричность, экзальтация Натали… Натали живет с Герценом, Огарев это знает. Уже год дочери Огарева Лизе, отцом которой является Герцен… Оба друга как будто озабочены только тем, чтобы успокаивать Натали, которая постоянно рыдает… Тем не менее, Стоппард дает ясно понять, что Герцен и Огарев переживают эту парадоксальную ситуацию по-разному.

Герцен… Единственное, что ее успокаивает, — это интимные отношения. Если бы только она не забеременела.
Огарев. Если бы ты ее не сделал беременной.
Герцен. Да, ты прав. Хочешь знать, как это случилось?
Огарев. Может, пожалеешь меня?
Герцен. Это было в ту ночь, когда мы узнали, что царь созвал комитеты по отмене крепостного права … — И далее целый монолог в духе монологов Бакунина из первых двух пьес, когда их произносящий герой уверен, что события политической и общественной жизни — разумеется, события великие! — вполне могут быть оправданием его личной подлости.

Что же касается Огарева, то очевидно, что во имя дружбы и дела он зажал свою гордость, достоинство и пытается как-то превозмочь этот ужас. Здесь есть тонкие нюансы, говорящие о том, что Огарев предчувствовал нечто подобное очень давно. Может быть, эта его «подготовленность» даже как-то помогает справляться с тем, что происходит.

За Лизой последовали близнецы – мальчик и девочка… Огарев, шатаясь по трущобам Вестэнда, спивается, сходится с проституткой… Он это делает, быть может, вполне осознанно, для того, чтобы его друг Александр Герцен и его жена Натали в меньшей степени чувствовали свою вину перед ним. А для Александра Герцена, в изображении Тома Стоппарда, мучения Огарева, его падение — всего лишь «нервы».

На этом можно бы и остановиться. Полагаю, что деградация Герцена по ходу трилогии очевидна. Стоппард очень любит Чехова, не скрывает, что во многом следовал ему, когда писал «Берег Утопии». Герцен в третьей пьесе не раз замечает: «Но я прав. Даже там, где я не прав, я все равно прав». Вам не кажется, что это сильно напоминает «Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда»? Нет? Стоппард смеется над любимым Герценом, как бы говоря: «Но даже там, где ты прав, ты все равно не прав».

Не случайно оба акта третьей пьесы начинаются идентично: Герцен в кресле. Он то ли спит, то ли бредит, то ли галлюцинирует. Этой же мизансценой и заканчивается пьеса: он то ли в прострации, то ли болен, то ли спит, то ли бредит… В этом сумеречном состоянии Герцен в финале говорит, по-видимому, самые главные, программные слова самого Стоппарда: «…Смысл не в том, чтобы преодолеть несовершенство данной нам реальности. Смысл в том, как мы живем в своем времени. Другого у нас нет.»

Не стану спорить: для Стоппарда Герцен в большей степени трагический персонаж. Его деградация написана автором с болью. Бакунин в пьесе не таков. Стоппард больше смеется над ним, чем сопереживает. Так мне кажется. В третьей пьесе, Бакунин, дважды приговоренный к смерти, выдержавший семь лет одиночки в Петропавловской крепости, а потом в Шлиссельбургской, вырвавшись, наконец, из России и добравшись в Лондон к Герцену и Огареву, оказывается тем же неисправимым прожектёром, ни поумневшим, ни повзрослевшим.

Бакунин. (Герцену и Огареву)… Когда следующая революция? Как там славяне?
Герцен. Все тихо.
Бакунин. Италия?
Герцен. Тоже тихо.
Бакунин. Германия? Турция?
Герцен. Всюду тихо.
Бакунин. Господи, хорошо, что я вернулся.

Бакунин не меняется.

Будучи у меня в гостях в свой второй приезд, Стоппард оставил в моей «Домовой книге» запись и рисунок: I love Bakunin. Этой записи в тот же день предшествовали дебаты в присутствии труппы РАМТа по поводу пьесы. Я возражал против многого, что в ней, мне казалось, слишком пристрастным. Интересно, что на мой вопрос к Тому: «Вы собрали, создавая образ Бакунина, весь негатив, какой только возможен. Почему Вы не использовали историю с Нечаевым?» — ответ был молниеносным: «Тогда мне пришлось бы написать четвертую пьесу». Он не отверг моего утверждения о сознательной концентрации негатива в образе Бакунина.

Разумеется, автор имеет право на свое отношение к персонажу или персонажам. Имеет право его не скрывать. Но зачем? На этот вопрос ответить, кажется, совсем несложно – так ярко и понятно написана пьеса. Стоппард против революционного пути развития человечества. Он уверен, что ничего позитивного он не нес и не несет людям в будущем. Одни страдания, кровь и разруху. Среди революционеров, показанных в пьесе, есть разные: одни попросту глупцы и спекулянты, другие демагоги и пустозвоны, третьи обманувшиеся или обманутые… Но и лучшие, самые искренние из них – люди, безусловно, одаренные и честные, вступившие на этот ложный разрушительный путь, обречены либо завести массы в мясорубку гражданской войны, либо погибнуть, либо оказаться в тюрьме или на каторге, либо оказаться в изгнании или подполье. И, в конечном счете, они обречены на разрушение, разложение самих себя, своих близких.

I love Bakunin. Избавь нас Бог от этакой любви!

Все-таки вернемся к Станкевичу и Любе Бакуниной. С этой парой все сложнее. Люба неизлечимо больна, но и Станкевич – тоже. Его болезнь (тоже чахотка) разовьется чуть позже, он переживет Любу на два с половиной года. Попутно: Станкевич не революционер. Это общеизвестно. Во многом он – загадочная фигура в русской истории: не поэт, не литератор, не философ – в том смысле, что он не оставил какого-либо серьезного наследия. Тем не менее, он – признанный лидер кружка, в состав которого входили такие лица, как Бакунин, Белинский, Аксаков, Грановский, Катков и др. Это был, безусловно, очень одаренный человек, но он умер в 27 лет! Большинство людей, знавших Станкевича, отмечали его редкое душевное совершенство: рассудительность, мягкость, расположение, выдержку. Именно этими качествами, по-видимому, он снискал к себе уважение друзей и, в конечном счете, положение лидера.

Все изложенное мной о Станкевиче – это общие слова. Драматургу вроде не за что зацепиться. Впрочем, не оставил наследия? – вполне возможно, он лентяй, бездельник. Уехал лечиться в Европу от больной невесты? – это бездушие и жестокость… Более того, в Европе, лечась, сходится с сестрой Любы – Варварой, которая замужем, с ребенком уехала подальше от мужа, разочаровавшись в нем… И намечается интересный – конечно, не иконописный! – портрет молодого юноши, философичного, витающего в отвлеченных размышлениях и по существу ничем не отличающегося от таких же верхоглядов и пустословов его кружка, как Бакунин. И столь же эгоистичного, безразличного и небрежного к самым близким людям.

Интересно, а в данном случае – зачем? Да, Николай Станкевич не революционер, но он близок к ним и, быть может, даже в чем-то он их направляет в эту сторону, способствует уходу от реальности в мир абстракции и утопических исканий.

У Стоппарда была возможность использовать Станкевича в той же роли, что и роли Белинского, Любы и Огарева. Но история распорядилась иначе: Станкевич и Люба Бакунина – жених и невеста и оба смертельно больные. И Стоппард жертвует Станкевичем… Впрочем, он все-таки не удерживается от соблазна и тестирует на Станкевиче отца Любы – Александра Михайловича Бакунина. В бурном диалоге с сыном Михаилом в 1838 году, в день того самого праздника, устроенного для умирающей Любы, перечисляя все его своеволия, вмешательства не в свои дела, он говорит: «…Любовь уже давно была бы замужем за благородным человеком, который любил ее (Барон Ренне, его не любила Люба – С.К.). Вместо этого она обручена по переписке с инвалидом, который, очевидно, не может попить нашей воды даже ради возможности видеть свою будущую жену.»

Грубость и черствость отца вполне под стать грубости и хамству сына. Хороша семейка!

Ну, хватит. Право на свое отношение к героям Стоппард, безусловно, имеет, но чести такое искажение истории ему не прибавляет. Как и искажение мыслей Герцена о смысле жизни, о непростительности революции, в огне которой гибнут шедевры искусства…

По-видимому, дело все-таки не столько в революции, сколько в Утопии. Стоппард уверен, что соблазнять людей Утопией (представлением об идеальной организации общества) – безответственно и преступно, ибо это обман. Утопия – это миф, сказка, мечта. Несовершенство данной нам реальности, которое, согласно Стоппарду, бессмысленно преодолевать, может в действительности оказаться крепостническим режимом русского царя, нацистским режимом Гитлера или тоталитарным режимом Сталина. Кстати, и гитлеровский режим, и сталинский сегодня вполне обоснованно называются учеными «социальным государством». По словам нынешнего руководства России, оно тоже намерено сделать ее «социальным государством».

Быть свободным в выборе места жительства, иметь комфортное жилье, интересную творческую работу, дающую радость душе и достаточные средства, обеспечить хорошее образование себе и детям, есть чистую пищу и пить чистое питье, дышать чистым воздухом и признать право и реальные возможности каждого на эти условия жизни … Согласитесь, это утопично. В то же время, быть ограбленными, обманутыми, униженными государственными чиновниками (властью) или ими же вкупе с элитой общества – это совсем не утопично. Утопичными оказываются естественные жизненные запросы и права людей, не странно ли?

Чтобы встать на защиту естественных жизненных прав человека, не обязательно иметь семь пядей во лбу, нужно иметь мужество и чувство справедливости. Вот так и встали на этот путь Бакунин, Герцен, Огарев…

Досталось же им от Тома Стоппарда!

Измени он одно слово и скажи: «Смысл не в том, чем мы занимаемся, а в том, чтобы оставаться всегда людьми», и я встал бы не напротив, а рядом с ним.

Вот так, в общем, я воспринял эту пьесу. Мне было горько. И горько вдвойне оттого, что это написано иностранцем, и, во-вторых, написано талантливо. Сразу бросается в глаза, что автор вложил в это произведение очень много, что Том Стоппард перелопатил громадный исторический и литературный материал, работая над «Берегом Утопии». Более того, нельзя сказать, что Стоппард лжет. В каких-то элементах многое из того, что написано им по поводу героев пьесы, исторически вполне достоверно. Это – однобоко, карикатурно, пристрастно, но правдиво. Это — полуправда.

Бакунин очень часто на протяжении всей трилогии повторяет одну и ту же фразу, обращаясь к Герцену или Тургеневу: «Я больше никогда тебя ни о чем не попрошу…» — это в тех случаях, когда он нуждается в деньгах. Полная идентичность его подхода к потенциальным кредиторам, становится клише, ярлыком. Публика смеется. Об этой распущенности Бакунина в отношении займа денег у друзей и необязательности в их возврате говорится в пьесе часто, и это исторически достоверно. Но исторически абсолютно достоверно и то, что Бакунин точно с такой же легкостью отдавал нуждающимся людям все, что имел, разве лишь оставляя себе на курево и на чай. Об этой стороне натуры Михаила Бакунина публика (читатель) не узнает из пьесы «Берег Утопии». Может быть, автор рассчитывает на то, что это общеизвестно? Или необязательно? Необязательно, потому что это не слишком важная подробность?

Не знаю, как вы, а я нахожу такой подход автора к истории прямо противоположным лесковскому или даже пушкинскому, и очень похожим на большевистский. Пушкин очень хорошо изучил исторические материалы о Пугачеве и хорошо знал, каким тот был исчадьем. Однако, Пугачев в «Капитанской дочке» не то что бы лишен всяких признаков злодея, но в поле повести не совершает лично ничего злодейского. Это ведь, по сути, нарушение исторической достоверности. Да, Пушкин ее нарушает, кстати сказать, весьма часто в своем творчестве! — он старается не сделать Пугачева злодеем! Почему, спросите? Ответ прост: Пушкин – Поэт. Поэзии претит односторонность. Надеюсь, понятно, что слова Поэт и Поэзия мною употреблены не в контексте стихотворства, а в значении основополагающего качества Искусства.

Да, да, я понимаю – законы жанра… не всем же быть Лесковым или Пушкиным… И, признаю, все дело, может быть, только во мне: мне историческая достоверность дорога и обязательна, но если по каким-то соображениям ею художник пренебрегает, то уж пусть это будет в пользу Поэзии, а не Грязи.

* * *

На этом можно бы поставить точку. Но я займу ваше внимание еще не надолго. А что если Том Стоппард действительно любит Михаила Бакунина? Почему я отказываюсь ему верить? Признаюсь, что при всем моем старании не быть пристрастным, но, напротив, быть сдержанным и объективным, я все-таки поймал себя на том, что мной руководили гнев и досада на автора «Берега Утопии». Разумеется, и я имею право на свое отношение к Тому Стоппарду и к его пьесе. Но, раз поймав себя на устойчивом несогласии и отрицательном отношении к «Берегу» – и в вопросах, с моей точки зрения, совсем не пустяковых, чувствуя себя правым, — я ни радости не ощутил, ни удовлетворения.

А что если Том Стоппард действительно любит Бакунина, Герцена, Станкевича… Можно ли любить героя своего детища вопреки старательно собранной негативной информации о нем? Может быть, Пушкин не прав? Может быть, Пушкин просто не умел любить злодея и именно потому не делал своих персонажей злодеями?! Может быть, ненависть к злодеям сегодня является анахронизмом?

Я вспомнил Сталкера из одноименного фильма Андрея Тарковского, исполненного Александром Кайдановским. Сталкер видит пошлость и циничность обоих своих попутчиков, которых должен привести к тому месту в зоне, где возможно осуществление любого желания. Он видит, страдает, ужасается и все-таки не позволяет себе верить в то, что видит. Без всяких на то видимых оснований, но он упорно надеется, что в них победит человечность.

Может быть, и Стоппард так же? Ах, если бы он как-нибудь заметнее выразил свою любовь к Бакунину или хотя бы свою надежду на то, что Мишель откажется в последний момент от разрушения данной ему реальности! (Если Стоппард уверен, что разрушение ее бессмысленно!)

И хотя я не уверен в том, что Том Стоппард любит своих персонажей и, скорее всего, приписываю ему эту красивую линию, я перевел дыхание. Я не умею так любить, увы, но, быть может, он умеет! Имею ли я право отказать Тому в такой способности? Конечно, нет.

Не сомневаюсь, что Том Стоппард знает особенности «русского» театра – театра Станиславского, театра переживания. Я знаю также, что постановка его «Берега Утопии» в России для него дело чрезвычайной важности. Может быть, он рассчитывал на то, что здесь его герои будут воплощены на сцене такими артистами, как Александр Кайдановский?!

В это я верю вопреки всему, что знаю и вижу.

с. Прямухино
12 сентября 2010 г.

Опубликовано на сайте Bakunista!

Реклама

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

%d такие блоггеры, как: